Российское гуманистическое общество

www.humanism.ru

Главное меню

Поиск по сайту

В.А. Кувакин. Как я был марксистом в России.

 

5. Как я был марксистом в России

Года три-четыре назад мне позвонили из Англии и попросили ответить на несколько вопросов, связанных с моим преподаванием марксистской философии в СССР. Я передал им мои ответы. Они обещали приехать и отснять разговоры с ними для какого-то документального фильма. Потом все заглохло, а я незаметно забыл об этом предложении. Но текст остался. Возможно, он будет кому-то интересен как пример мировоззренческого приключения одного из советских философов, переживших перестройку и ельцинское десятилетие.

***

Я с удовольствием поделился бы с Вами моей историей как преподавателя марксизма-ленинизма, но, к сожалению, на подробные воспоминания нет времени. Могу только вкратце сообщить, что я был своего рода христианским марксистом-ленинцем. Дело, видимо, в том, что, будучи подвержен внушению идеологической пропаганды, я был марксистско-ленинским и советским человеком. Но одновременно, ввиду наличия у меня разума и ощущения свободы, я всегда невольно осмыслял и понимал действительность именно в свете моего разума и свободы, независимо от того или иного «изма».

Так в моем внутреннем мире родился и жил странный многоголовый монстр. Мой марксизм-ленинизм был продуктом социального влияния, моя вера в Бога и в справедливость, в себя как человека, у которого есть достоинство и своя собственная жизнь, были продуктом, с одной стороны, протеста против идеологического насилия надо мной, с другой – продуктом моего личного, с точки зрения разума и справедливости, осмысления действительности. Это реально означало, что принимая какие-то идеи марксизма-ленинизма и нормы советского образа жизни, в целом я считал этот «изм» в корне неправильным и несправедливым, выбирая свою веру и веру в ценность моего выбора как акты свободы и независимости от тоталитарного режима и его идеологии.

Ирония судьбы состояла в том, что защитив диссертацию о Н.А. Бердяеве – «апостоле свободы» и искреннем христианине, который существенно укрепил мою свободу и достоинство, – я сразу же был зачислен на кафедру истории марксистско-ленинской философии философского факультета МГУ и должен был читать курс «ленинский этап истории марксистско-ленинской философии». Я согласился, поскольку не хотел упускать шанс работать в МГУ, где предоставляются прекрасные условия для научных исследований. Но для меня как преподавателя это была настоящая мука по многим причинам. Ленин был мне чужд как человек. Это была полная противоположность любимому мною Бердяеву. Лекции читал на последнем курсе студентам уже перекормленным марксизмом-ленинизмом. Не было ни одного толкового учебника на эту тему. В этой ситуации нужно было два семестра рассказывать о «философии» Ленина. Все сколько-нибудь известные цитаты из ВИЛ уже навязли в зубах у всех, но студенты, видя мои страдания и старания сделать лекции интересными, относились ко мне с сочувствием (однажды после лекции один из них сказал примерно следующее: да не переживайте так, Валерий Александрович, ведь мы всё прекрасно понимаем).

В течение примерно пятнадцати лет я читал этот курс. Позже у меня возник образ, помогший мне осмыслить ситуацию в целом: вот сидит пожизненно осуждённый человек в одиночной камере. Никого и ничего вокруг. Только на стене камеры полки, на них – 55 томов Полного собрания сочинений В.И. Ленина. Преодолевая многие чувства, он начинает читать статью за статьей, том за томом. Плюется, злится, но читает и читает. Постепенно рождается интерес к «сокамернику»: что же он за человек? почему пишет это? почему он всё это пишет? почему он пишет это сейчас, а не раньше или позже?

Интерес рос. Эмпирическая почва (не раз перечитал под карандаш всё ПСС) за годы стала вполне достаточной, чтобы заглянуть в мозги В.И. и попытаться дать общую оценку ленинизму, марксизму-ленинизму и самому мировоззрению Ленина. Наконец, захотелось определить теоретическую специфику, оригинальность ленинизма. Я уже был готов писать трехтомник о ВИЛ в подцензурных условиях и с большой недоговорённостью о нём, но тут неожиданно наступила перестройка (я искренне верил, что мы будем еще лет десять – двадцать гнить как страна «реального социализма», но, к счастью, ошибся). Моим планам не суждено было сбыться. Получилось лишь то, что на спор с директором издательства МГУ я срочно сдал черновые наброски о Ленине и книга «Мировоззрение Ленина» под оком уже разваливающегося Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС была издана в этом издательстве в 1990 г. Вскоре огромные папки с лекциями, конспектами и моими размышлениями о Ленине я выбросил с каким-то особым чувством облегчения и радости.

Долго я не мог ни думать, ни писать о нём (нужно было дать главу в двухтомную «Историю русской философии», изданную в США в 1993 г., но я не смог сделать этого по психологическим соображениям). В более упорядоченной форме я написал о Ленине в своей книге «Мыслители России» (2006). Моя оценка связана с двумя вопросами: в чём Ленин действительно оригинален? насколько он велик как теоретик марксизма? Ответ прост: он очень оригинален, так как де-факто создал теорию практики теории (марксизма) (концепция в каком-то смысле уникальная), но научное значение этой теории весьма невелико, т. к. в ней наряду со многими интересными наблюдениями и оценками марксизма есть два фактора, делающих её не научной – это догматизм и волюнтаризм Ленина в обращении с теорией. В конце концов, это была не более чем одна из версий понимания и истолкования марксизма. Здесь нужно было бы говорить о чисто политическом выборе Лениным марксизмом ещё до реального знакомства с ним, инструментальном и прагматическом отношении Ленина к теории, и о его фанатизме и жажде власти, о неумении за абстракциями классов видеть людей, об особенностях характера и т.д. Но чтобы не повторяться, я отсылаю к своей упомянутой книге.

По мере вхождения России в эпоху перемен, менялись и мои взгляды, становясь все свободнее и естественнее. Марксизм-ленинизм не стал, к счастью, моим мировоззрением, мне хватило врождённого чувства неприятия социальной несправедливости. Мои религиозные взгляды, будучи глубоко частными, постепенно размывались бурными событиями в России, её клерикализацией и ростом моего личного достоинств и чувства свободы. Хотя я глубоко переживал и переживаю за страну, некоторые русские религиозные философы, особенно Бердяев и Шестов, которых я хорошо знал до вхождения их в моду, помогли мне реально воспринимать происходящее, как уже фактически предсказанное, смягчая тем самым боль за мытарства России в XXIвеке и одновременно сохраняя надежды на её лучшее будущее. А мысль Шестова о том, что «философия должна научить человека жить в неизвестности» не только лишила меня страха перед российской неизвестностью, но и дала возможность многое объяснить в поведении и психологии россиян за эти двадцать лет неразберихи. В каком-то смысле неизвестность для меня – это естественная и неплохо обжитая неизбежность, которая дает возможность жить творческой и напряжённой жизнь. Вот в «одиночке с Лениным» всё была абсолютно известно, до тошноты противно и несвободно.

Постепенно религиозность прошла. Это был бесконфликтное прощание с Богом. Мне было его даже немного жалко: трудная у него работа – ублажать мириады псевдорабов, лжеслабых и квазигрешных халявщиков, обещать им вечную райскую жизнь, хотя они и земную-то жизнь не хотят, не могут прожить по-человечески, свободно и с достоинством.

Вот так, где-то около 25 лет тому назад я и стал светским, т.е. нерелигиозным гуманистом, научным скептиком, не теряющим надежды на рост демократии, справедливости, человечности и достоинства человека как в России, так и во всём мире.

Свои философские взгляды я бы определил как персоналистический натурализм. Это значит, что вокруг нас нет ничего кроме природы, мира. Но для человека он сам – исходный пункт всего сущего и мир для него существует прежде всего как его, человека картина мира. Мир во всей его бесконечной сложности и необъятности – это прежде всего тот мир, который познал и освоил человек. Так соединяется персона, личность и мир, natura, что с латинского и значит природа, частью которой мы являемся. Личность и мир – неразрывные, взаимосвязанные и взаимозависимые действительности, несмотря на то, что человек – всего лишь его (целиком не сводимая к нему) часть. Мир бесконечен, динамичен, он развивается и самотворится, в нём есть всё, за исключением одного – сверхъестественного.

Что касается других Ваших вопросов, то ничего необычного не произошло: дисциплина «история марксистско-ленинской философии» из преподавания исчезла, Ленин вошел в курс истории русской философии. Была ликвидирована и соответствующая кафедра. Работы я не терял. Жизнь изменялась по-всякому. Главным критерием я считаю, насколько достойно ты выжил и пережил этот гнусный период в истории своей страны, не скурвился ли ты. Я верю, что я – не скурвился, а жил и живу, не теряя самоуважения, а быть может и увеличивая его.

От профессии я не отказался. Нашел новые предметы для преподавания: гуманизм и критическое мышление. Но и история русской философии продолжает оставаться моей интеллектуальной обителью, областью моих педагогических и исследовательских интересов.

Валерий А. Кувакин,