Российское гуманистическое общество

www.humanism.ru

Главное меню

Поиск по сайту

Антропология веры

Валерий Кувакин

Эта попытка анализа – способ возразить тем, кто узко и, по сути, неверно понимает феномен веры. Желание высказаться о вере по существу чаще всего возникает в полемике с религиозно верующими, которые, как правило, считают себя специалистами и, даже не сознавая этого, – монополистами в этом вопросе.

Быть может, поэтому в российском обществе, ускоренными темпами, разворачиваемому в сторону «цезарепапизма»,[1] широко бытует недоразумение, согласно которому вера – это религиозная вера. И никакой другой веры не бывает, за исключением, конечно, ее суррогатов в виде суеверий или веры ученых в открываемые ими истины. При этом понятия «вера», «верования» и «убеждения» практически всегда отождествляются. Многие, желая защитить ценность религии, утверждают, что практически все убеждения, в том числе и атеистические, связаны с религиозной верой и могут рассматриваться как лже- или квази-религиозные. Хорошо известен «железный» аргумент против атеистов: атеисты такие же верующие, как и христиане (или мусульмане), поскольку и те и другие верят. Разница лишь в том, что последние верят, что Бог есть, а атеисты верят, что Бога нет[2]. За этим «аргументом» стоит нежелание понять, что вера – это широкое по своему объему понятие, далеко не исчерпывающееся понятием религиозной веры и имеющее разные – вплоть до противоположного – основания: от слепого фанатизма до научного знания.

Понятие веры многомерно и до сих пор не прояснено в науке, хотя существует хорошо разработанная этимология этого слова. Его корни восходят к  праиндоевропейскому прилагательному wēros «правдивый, верный», однако в современных словарях это понятие разводится с понятием истины, поскольку для первого акцент делается на отсутствии в верованиях необходимости в доказательствах их истинности. В общем смысле вера может быть связана с доказательством  и обоснованием, что характерно для научных убеждений. Но она же может принципиально отрицать их, что присуще фундаменталистским типам религий или идеологий.

В английском языке есть слово вера как религиозная вера (faith) и есть вера как убеждение (belief). Это помогает различать религиозную веру и нерелигиозную. В русском языке такого различия нет, поэтому и анализировать это понятие сложнее, труднее видеть разнокачественные смыслы, которые может иметь слово «вера».

Между тем, очевидно, что веру нельзя сводить к вере в Бога или богов. Верить, в широком смысле, можно во все, что угодно; и выражаться она может по-разному: и в форме бредовых мистических фантазий, и в убежденности ученого в том, что его, проверенные экспертами и воплощённые в жизнь идеи истинны. Еще более многообразны предметы веры. Они могут быть как виртуальными, так и реальными, верят и людям и приметам, ценностям и предсказаниям… Вера как человеческое качество безгранична  и открыта буквально всему в природе и человеческих отношениях, этически она изначально нейтральна и может избрать своим предметом как добро, так и зло, как красоту, так и безобразие, как рациональное, так и абсурдное. Словом, понятие «вера» весьма широко и в формах своего выражения, и своих предметах, и в своих основаниях.

Для наглядности сравним со словом «вера» слово «любовь». Любовь может быть такой же многосторонней и разной – вплоть до противоположного, хотя люди чаще всего имеют в виду, прежде всего отношения между мужчиной и женщиной, т.е. половую любовь. Однако есть любовь к природе, к своей стране, к хорошему вину, есть любовь к истязаниям и самоистязаниям, есть такие виды паразитической любви, о которых не хочется говорить, но они реально есть и, видимо, всегда будут. Собака истинно собачьей любовью любит брошенную ей кость. Но разве нет людей, с любовью и даже с наслаждением «грызущих» своих близких? И такая любовь совсем не обязательно выражается в патологических или садистских формах. Увы, это так, об этом знают едва ли не все, но думать и говорить об этом – дискомфортно.

Область бытования феномена веры выходит за круг Homosapiens. Доверие, вера, верность, привязанность присуща и животным, особенно домашним. С этим едва ли кто будет спорить. Это обстоятельство указывает на то, что генетически вера как качество и способность высокоразвитых живых существ никак не связана с религией или наукой, моралью или культурой. Известно, что ни собаки, ни кошки или какие другие живущие вместе с человеком животные не имеют религий и не поклоняются потусторонним богам, им не присуща и культурная или творческая деятельность в человеческом смысле этих слов.

Корни любви и веры уходят в историю всего живого на Земле. Феномен веры и доверия мы можем легко обнаружить в поведении млекопитающих и высших животных. Коммуникация родителей и детенышей во многом основана на «вере» последних в безусловную значимость большой системы сигналов: звуковых, визуальных, обонятельных и др.[3]

Понятно, что для многих, особенно для ортодоксов религиозной или идеологической веры, как и для эгоцентриков, такое широкое толкование феномена веры трудно принять. Сразу, без подготовки и продумывания реальной ситуации с верой неподготовленному, особенно религиозному человеку просто немыслимо отнести это понятие к столь широкому диапазону явлений. Но стоит спокойно и непредвзято подумать над этим и всё встает на свои места.

Так как же быть с верой человека, с самой это способностью или дарованием? Она – одно изантропологическихкачеств или жизненных ресурсов человека. В широком смысле вера – это встроенная на уровне генетических программ способность человека принимать что-либо как истинное или должное без специальной проверки или сомнения, как правило, на основе доверия к источнику информации или восприятия самого факта. Диапазон этой способности практически беспределен, отсюда, как было сказано, так много типов веры, а ее объектов неисчислимое множество. Акт веры: принятие чего-либо без доказательств в качестве истины, – порождает специфический вид знания, поэтому веру можно определить и как определенный генератор знания, не проходящего проверку на достоверность ни с помощью научных методов, ни с помощью рационального мышления.

Вера – специфический вид знания, которое обладает императивностью, т.е. побуждает неукоснительно следовать ему на практике[4]. Если выделять некоторые базовые характеристики веры как знания, то их, в принципе, две: (1) есть вера априорная (apriori, по Канту, знание, данное до всякого возможного опыта), т.е. заведомая, без какой-либо проверки, и (2) вера апостериорная (a posteriori, по Канту, знание, полученное на основании всякого возможного опыта, «после опыта»), т.е. обоснованная тем или иным видом человеческого опыта, спектр которых трудно обозреть[5]. Первый тип веры, в принципе, не опирается на исследования, экспериментальное или логическое доказательство и не имеет сколько-нибудь рационального обоснования, тогда как второй тип веры немыслим без этого. Однако такая вера опирается на принятие в качестве истинных результатов ранее проведенных исследований, существующих успешных доказательств или опыта, т.е. основана на доверии к достоверности уже имеющихся доказательств и на такое же доверие к успешным практикам. Так, например, когда мы говорим «два плюс два равняется четырем», то мы не доказываем это утверждение и не демонстрируем его истинность, а верим тому, что так оно и есть, подсознательно учитывая уже состоявшиеся бесчисленные практические действия со сложением двух предметов с другими двумя предметами или опираясь на утверждения об этом, сделанные людьми, которым мы достаточно доверяем. В определенном смысле большая часть наших действий и решений основана именно на такой вере, т.е. на уже имеющихся у человечества опыта и научно обоснованных и технологически реализованных знаниях. Однако мы редко употребляем в таких случаях слово «вера», предпочитая называть это знанием, хотя большая его часть принята нами как истинная вера в силу нашего доверия к науке, разуму и здравому смыслу. Таким образом, в широком смысле вера и знание не являются противоположностями или антагонистами, различными являются основания веры и знания. Знание в обычном смысле этого слова, т.е. если не включать в него знания, основанные на не доказуемых утверждениях или апелляции к потустороннему, паранормальному или мистическому, в реальной жизнедеятельности человека в основном получены им, так сказать, из вторых рук, а не добыты им в ходе исследования, эксперимента или логического доказательства. И это роднит его с верой, которую в данном случае можно назвать косвенно апостериорной. Главным источником получения такого рода знания является передача уже полученной информации, начинающаяся в раннем детстве и, по сути, не прекращающаяся до конца жизни человека. Особая роль в обретении косвенной апостериорной веры принадлежит образованию, в процессе которого обучающийся имеет фундаментальную установку на принятие знания как истинного, его принятие, так сказать, на доверии и по умолчанию. 

Особое место при решении вопроса о вере как информации, принимаемой без доказательств, принадлежит сомнению или скепсису. Он выступает как своего рода посредник или водораздел между истинной верой, т.е. верой, косвенно обоснованной наукой или повседневным опытом и трансцендентной верой, т.е. верой предметом которой являются особого рода феномены, так или иначе объявляемые сверхъестественными: религии, паранормальные верования, разного рода мистические и оккультные практики и т.д. В целом, скептицизм на стороне истинной убежденности или веры, поскольку помогает установить соответствие верования действительности.

Видов скептицизма много. Если отвлечься от его экстремальных или психологически ущербных форм: нигилизма, цинизма, пессимизма, тотального индифферентизма,  уныния и т.п., – то тогда нужно говорить о рациональном или исследовательском скептицизме[6]. Скептицизм – это не состояние знания или веры, а нечто третье, процесс движения к истине или удаления от нее. Но скептицизм так же глубоко укоренен в человеческой природе, как и вера. Скептицизм сродни осторожности, осмотрительности, ощущению опасности или неизвестности. Основным генератором скепсиса является неизвестность – нечто противоположное знанию или вере во что или в кого-либо. Однако его роль во взаимодействии с трансцендентной, находящейся вне пределов разума, верой, с одной стороны, и обоснованной – с другой, принципиально различна. В первом случае скепсис гнездится в самом сердце такой веры: верующий в сверхъестественное всегда может чувствовать присутствие червя сомнения в существовании объекта веры, ведь так трудно человеку полностью отказаться от разума и логики. Этому типу верующих всегда предстоит сомнение в существовании того, во что он верит. Образно говоря, сомнение здесь стоит за спиной веры и выглядывает из-за нее, сомневаясь в ее предмете и тем самым искушая ее[7]. Заведомо невозможно доказать его бытие таким образом, как это делает, скажем, наука относительно объектов своих исследований. Быть может, поэтому в религиозных и паранормальных верованиях так велика роль эмоций и обрядов, культивирование символов и ритуалов, сакральности и таинственности.

Биологическим истоком первого, априорного типа веры являются в основном генетические программы, которые служат целям адаптации, а также некоторые побочные продукты эволюции (см. Р. Докинз)[8]. Но объяснить заведомую веру (веру как врожденную способность) одними генами было бы недостаточно. Большую роль играет сам гомеостазис человека, его способность как открытой системы сохранять постоянство своего внутреннего состояния посредством скоординированных реакций. Сохранение чего-либо в человеке обеспечивается его динамикой. Одним из видов такой сложной системы самосохранения человека и является вера. В ней как таковой, т.е. как специфической способности, абстрактно говоря, нет и не должно быть никакой динамики и изменений. Ее этос – это постоянство и неизменность, так сказать верность самой себе. Но при ближайшем рассмотрении легко видеть, по меньшей мере, ее внешнюю динамику. Любая вера  избирательна, постоянно в работе, участвуя в процессе анализа ситуаций и принятия решения. Но существует ли внутренняя динамика веры? Это – особая, достаточно сложная тема и я могу лишь отослать читателей к своей статье «Динамичное убеждение» (http://www.humanism.ru/kuvakin3.htm/). Здесь же нам важно подчеркнуть сам факт встроенности способности верить в человеческое существо, в саму природу человека.

Вера – это и психологический механизм, помогающий человеку ставить «рабочую» точку в процессе мышления и принятия решений. Природа мышления и мира такова, что за редким исключением ни один ход мыслей не является, строго говоря, конечным, дающим нам окончательную, исчерпывающую или предельно ясную истину или картину ситуации. Поэтому, как правило, мы делаем остановку в мышлении, когда у нас достаточно рациональных и эмоциональных данных для того, чтобы поставить «точку» и сказать «да» или «нет». Решающее значение при этом имеет определенный уровень веры или доверия к заявленному факту или утверждению или тот объем информации, которым мы располагаем относительно этого факта или того, по отношению к чему мы можем интуитивно сказать «верю»/«не верю».

Хотя есть и будут фанатики веры, это не означает, что как таковая вера – что-то благоприобретенное, факт воспитания или продукт культурной обусловленности. Она у всех у нас заложена в качестве потенциала, качества или способности и представляет собой один из важных инструментов адаптации и выживания человека как живого существа. Можно с уверенностью утверждать, что в основе веры лежат определенные, генетические программы, которые детерминируют механизмы ее функционирования.

Но вера – это не только антропологическое качество, родственное инстинкту или какой-то врожденной потребности. Она – сложный психический феномен, коль скоро проходит через эмоционально-интеллектуальные структуры человека. Психология веры многообразна и противоречива. Она столь сложно декорирована большим многообразием смежных эмоций и дарований человека, что спектру психических состояний верующего трудно дать исчерпывающее описание, особенно если это не научное убеждение, а религиозное или паранормальное верование. В него вплетены различные эмоции: удивление, потерянность, надежды, жажда чуда или чего-то необычного; оно может быть отмечено мечтами и упованиями, глубоко коренящимися в сознании человека. Психологически веру могут сопровождать или наполнять и страх, и радость, и восторг, и тревога, и ощущение счастья, и безнадежность, и любовь, и трепет, и чувство уверенности, и чувство облегчения…

На платформе веры может покоиться многое – вплоть до противоположного. Более того, в рамках одного сознания или мировоззрения человека одни его области могут опираться на бездоказательную или догматичную веру, а другие – на скрупулезные научные исследования. Очевидный пример такого, казалось бы, невозможно сочетания может быть внутренний мир человека, который является ученым и наряду с этим верит в Бога. (Замечу в скобках, что выражение [религиозно] «верующий ученый» некорректно, так как напрямую связывает в неразрывное целое разнокачественные по своей сути религию и науку. Они в голове у человека не связаны, а сосуществуют сложным и нередко противоречивым образом в качестве потенциального или реального источника мировоззренческого диссонанса.) Внешним подтверждением такого положения вещей служат данные нейропсихологии, говорящие о том, что центры возбуждения и локации религиозных состояний и научного творчества не совпадают.

Вера как нечто содержательное имеет мощное историческое и социальное измерение; существуют и различные культурно-исторические традиции отношения к вере. Чаще всего она занимает в личности и обществе верхнюю ступень ценностной шкалы[9]. Это придает статусу, скажем, религиозно верующих особое привилегированное мировоззренческое положение: их чувства защищены в ряде случаев специальным законом, их верования требуют особого уважения и бережного отношения к ним всех членов общества независимо от их убеждений (чего обыкновенно не происходит по отношению ко всем другим видам убеждений и верований). Когда статус религиозно верующих получает особое покровительство государства (то, что иногда называют фаворитизмом, а в предельных случаях – теократией), то это ведет к нарушению ряд фундаментальных прав и свобод человека: свободы мышления, слова и выражения, права на веру и неверие, перемену убеждений и др. С другой стороны, это дает необоснованные привилегии чувствам верующих. Такая дискриминация иных видов убеждений мешает пониманию веры как общей человеческой способности, а в ряде случаев и запрещает придавать вере какой-нибудь иной смысл кроме религиозного. Отсюда и все трудности взаимопонимания и общения, трудности в отыскании платформы для гражданского согласия между верующими и неверующими, но особенно – между людьми разных религиозных верований.

Не менее сложны и существенны продукты веры – верования. Они складываются в более или менее стойкий комплекс утверждений и отрицаний, которые субъект веры идентифицирует с собой как личностью определенного мировоззрения. Особенно жестко и рельефно позиционирует и выражает себя религиозное верование. Это обусловлено в первую очередь тем, что основные положения веры, так называемые догматы, не только не предполагают, но прямо запрещают всякие попытки их доказательств, не говоря уже об их опровержении. Они должны быть просто приняты как таковые в качестве фундаментальных принципов мировоззрения и поведения человека. Не случайно выражение «камень веры» играет большую роль в христианском богословии, оно свидетельствует о крепости веры, благочестии и истинностиверующего. Но это не значит, что так – через безоговорочное принятие догматов – и становятся религиозными верующими. Все обстоит гораздо сложнее, поскольку догматы не существуют в безвоздушном пространстве, а глубоко контекстуальны, историчны и связаны с конкретным временем и пространством культуры и социума. Религиозная вера срабатывает уже потому, что (в моноэтническом обществе) вокруг тебя все «уже» и «давно» верят, и потому принять догмат, как и религию в целом, как правило, естественно и беспроблемно. Не менее важным обстоятельством является фактор покорности и благоговения окружающих перед «святынями», сама их высокая оценка и уважение к ним. Если же учесть, что обещает вера – а она обещает столько и такого, что превышает самую смелую фантазию и мечты[10], – то становится понятным, почему принятие догмата оказывается таким простым и естественным, а догматическая вера так имманентна религиозному человеку, так глубоко проникает в его сознание.

Характерно, что религиозная вера имеет тем большее значение в убеждениях, чем менее она рациональна и научно ориентирована, иначе говоря, она в большей или меньшей степени иррациональна и полна специфических (трансцендирующих, т.е. выходящих за рамки действительности) эмоций[11].

В научных теориях вере не придается большого значения, поскольку в них изложение, доказательства, интерпретации и оценки основаны на логике и рациональности, а там, где это необходимо, – на наблюдениях и эксперименте. Вместе с тем, если внутри науки как процесса получения объективного знания, как исследования и эксперимента вере практически нет места (ее замещает гипотеза, научное предположение или прогноз), то вокруг науки, т.е. при ее оценке возникает феномен веры в нее. Она чаще всего связана с возможностями науки, с ее этическим статусом, с возможными политическими следствиями научных открытий и наукоемких технологий. С верой в науку связаны и упования на ее особую, решающую роль в судьбе человечества, а также на возможность установления идеального технократического правительства. Отметим сразу, что эти виды веры в науку не имеют научного статуса и являются различными вариантами сложного социально-психологического комплекса, включающих утопические упования, надежды или даже страхи перед лицом, скажем, стихийных бедствий, особо опасных болезней или смерти.

Тем не менее, содержательную или эмпирическую основу верований в науку составляют, как правило, те или иные крупные или революционные открытия в науке. Это такие открытия или истины, которые подтверждены как в рамках научного сообщества, так и их воплощениями в развивающихся технологиях. И, тем не менее, в «веру в науку» могут встраиваться такие элементы, которые не только не имею непосредственного отношения к науке, но и чужды ее природе. Прежде всего, это связано с переоценкой роли науки в жизни человека и человечества. Не секрет, что всегда существует тенденция к неправомерным упованиям на мощь науки, на ее способность заменить собою те области человеческого бытия, которые связаны с вненаучным опытом: вытеснение искусства или некоторых видов спорта научно-техническими инновациями, даже замещение этики и права компьютерными программами, встроенными в робота или человека, а самого человека – каким-нибудь киборгом или трансформером. Избыточная и ненаучная вера в науку, возможность ее обоготворения не исчезла и едва ли исчезнет в обозримом будущем[12]. Вопрос лишь в том, насколько массовой и активной является такая вера. Если она становится идеологией и начинает поддерживаться государством, то это чревато технократией авторитарного или тоталитарного типа.

***

Одной из причин прочности бытования самых разных верований в обыденном сознании является тот простой факт, что она является хотя и суррогатным, но заместителем дефицита как «общих идей», так и конкретных знаний в голове человека[13]; в этом случае она играет связующую роль, роль «раствора», который заполняет пустоты в знании человеком тех или иных областей окружающей его действительности и помогает обрести целостное мировоззрение. Но это же обстоятельство делает такие убеждения особенно чувствительным к знанию, которое объективно покушается на такую веру и грозит подорвать ее в том или ином отношении, а то и поколебать ее в целом. По этой причине религиозно верующий часто подсознательно боится и противостоит любому научному доказательству или объяснению, если оно противоречит его сложившимся убеждениям.

Но в любом случае всякое покушение на убеждение, угроза его разрушения воспринимается как угроза внутреннему миру и всей системе ценностей человека. Здоровой альтернативой или как минимум добавкой к любым верованиям является критичность и самокритичность человека, вкус к исследованию и  здоровому скепсису, уважение к разуму, науке и логике. Особое значение имеет сегодня популяризация науки, создание «моста» взаимопонимания между научным сообществом и обществом в целом[14]. Уровень понимания и оценки населением науки и научного критического мышления как фундаментальных человеческих ценностей имеет решающее значение в ориентации людей в современном информационном пространстве. Эти ценности в мире новейших форм игровой виртуальности, в мире идолов масс-культуры, мошенничества, паранормальных и неомистических верований – путеводные звезды человека к своему разуму и достоинству, к реалистическому пониманию действительности, к свободе и ответственности, к самостоятельной и достойной жизни в достойном обществе.

Подводя итог нашему краткому анализу понятия веры, можно сказать, что этому феномену придается неоправданно малое внимание в науке и философии. Между тем, научное исследование веры имеет исключительно большое социальное значение, особенно в связи с неутихающими рецидивами терроризма, фактами религиозной ненависти и экстремизма, с этно-религиозными войнами. Вера играет исключительно важную роль в жизни человека, особенно в эмоциональной сфере и его отношениях с другими. Научное объяснение  веры, основанное на результатах исследований в поведенческих и когнитивных науках, помогло бы обществу разработать действенные технологии решения конфликтов, связанных с различиями в области верований и  мировоззрений.



[1]Этот термин ввел В.С. Соловьев – выдающийся русский философ и поэт. Согласно его философско-историческим воззрениям, в Европе сложилось две модели отношений между религией и властью: папоцезаризм, когда церковь борется за свой приоритет по отношению к государству и старается сохранить свою автономию, и цезарепапизм, когда государство, как это всегда было в России за исключением советского периода ее истории,  доминирует в этих отношениях. См. В.С. Соловьев «Россия и вселенская церковь», кн. первая, гл.  9. «Исполнившееся пророчество. Критика цезарепапизма».

[2]Абсолютизация религиозной веры ведет к панрелигиозности, т.е. к такой установке сознания, когда вся культура и всякие убеждения, рассматриваются как нечто религиозное: все религиозно, в том числе и всякая вера, – таков принцип панрелигиозности. Этот феномен можно рассматривать как модификацию принципа пантеизма – все есть Бог и все есть в Боге. Одним из ярких представителей принципа панрелигиозности был русский философ и богослов С.Н. Булгаков. По его словам, «христианство, как, впрочем, и всякая религия, притязающая на абсолютность, простирает область своих интересов и влияния на все сферы жизни: по идее оно определяет всю человеческую жизнь от первого крика до последнего дыхания. Для него нет нейтральных или индифферентных областей, которыми оно могло бы не интересоваться или пассивно пасовать, как нет границ для Бога…» (Булгаков С. Неотложная задача (О союзе христианской политики). М., 1906. – С. 10).

[3]Об эволюционном происхождении веры и генетической предрасположенности доверия детей к родителям говорит Р. Докинз. См.  Докинз Р. Бог как иллюзия. СПб, 2013.

[4]Здесь, правда, не так все просто. Верить на вербальном или даже на эмоциональном уровне – это одно, но воплощать в своем поведении или на практике это знание далеко не просто, а порой и невозможно. Особенно очевиден разрыв между верованиями и практиками в религиозном, политико-идеологическом и даже нравственном сознании. И дело даже не в том, что заложенные в этих убеждениях нормы и требования заведомо невыполнимы (например, строительство коммунизма или подражание Христу), а в простых человеческих слабостях. Хорошо известен феномен фарисейства, т.е. лицемерия или неискренности, когда говорят одно, а делают другое, пусть даже и бескорыстно. По словам А. Круглова, фарисейство – «особый вид лицемерия: тщеславие, властолюбие или корыстолюбие, прячущиеся за религиозное или моральное рвение. Религиозное или моральное рвение, пошедшее по пути дотошного формализма и этим освободившее душу «фарисея» для тайной недобросовестности» (Круглов А. Словарь, т. 5, М.: С. 169).

[5]Основными видами человеческого опыта являются научный, нравственный, правовой, религиозный, эстетический, политический, социальный, экологический, повседневный (обыденный).

[6]См. об этом Куртц П. Новый скептицизм. Исследование и надежное знание. М.: РГО, 2007, с. 25 – 28.  

[7]Для ученого, напротив, сомнение играет позитивную роль на начальных этапах познания. Являясь его частью, оно как бы расчищает почву для движения познания к истине. Вместе с тем оно сопровождает познание вплоть до подтверждения истины в эксперименте или технологическом воплощении. И хотя процесс познания в целом никогда не завершается, его остановка при достижении конкретной поставленной задачи означает, что исследовательский скептицизм уступает место твердому и надежному знанию.

[8]Докинз Р. Бог как иллюзия. С. 219 – 266.

[9]Это, тем не менее, не мешает государству и церкви жестко конкурировать между собой за власть и влияние в обществе. Как правило, государство подчиняет себе церковные институты, по крайней мере, в правовом отношении, хотя были и есть общества, в которых церковь или «религиозные» лидеры обладают не только высшей, но и законодательной силой по отношению к государству и его институтам. Наиболее ярким примером служат исламские теократии, в которых утверждается шариат – система законов, подчиняющих всю жизнь общества и индивида религиозным установлениям.

[10]К числу наиболее важных для верующего обещаний, которые дает ему религия, относится вечная жизнь (бессмертие), абсолютная безопасность (защищенность), вечное райское блаженство, чистота души (освобождение от грехов и всяческой скверны), особого рода покой и безмятежность; она придает жизни в потустороннем мире ощущение глубокого, абсолютного и окончательного смысла.

[11]Кувакин В.А., Чекалов Н.В., Алексеев А.Ю. «Трансцендирующие» потребности и формирование квазиабсолютных и паранормальных комплексов / Наука и гуманизм – планетарные ценности третьего тысячелетия: Тезисы международной научной конференции. Санкт-Петербург, 14 – 18 июня 2000 г. – М.: РГО, 2000, с. 17 – 21.

[12]Но не менее ярко выражена и противоположная тенденция – недооценка, пренебрежение или даже откровенно неблагодарное отношение к науке и научному сообществу. Научные достижения, улучающие  условия человеческого существования, воспринимаются как нечто само собой разумеющееся, исключающее какую-либо позитивную оценку со стороны потребителя. Пользуясь, например, мобильным телефоном, люди редко восхищаются разумом человека и испытывают чувства благодарности к мировому научному сообществу, сделавшему возможным это супер наукоемкое устройство. Самое большее, что интересует рядового потребителя – это именно потребительские качества товара и его цена.

[13]Столь прочно вошедшие в язык выражения «Бог дал», «Бог взял», «слава Богу», «господь вразумил», «господь так создал», «так Богу угодно» и т.д. чаще всего отражают наше незнание или нежелание знать причины событий и закономерности, лежащие в их основе.

[14]Подробнее об этом см. Кувакин В. Наука ищет пути к человеку // Здравый смысл, № 1 (50), 2009.