САМОТРАНСЦЕНДИРОВАНИЕ

Чего-то не хватает для «подлинного» счастья, «подлинного» бытия, для «подлинности» тебя как человека, если дело ограничивается обретением собственного Я, переживанием личностного начала, сознанием того, что ты, а не кто-то или что-то иное, наконец-то, обладаешь собой, принадлежишь себе. Догадка близка, она уже на кончике пальцев и готова запечатлеться в тексте. Но давайте предоставим слово Ф.М. Достоевскому.

Что же, по мнению этого гениального писателя и психолога, является признаком или проявлением «высочайшего развития личности, высочайшего ее могущества, высочайшего самообладания, высочайшей свободы собственной воли…»? Достоевский так отвечает на поставленный им вопрос: «Сильно развитая личность, вполне уверенная в своем праве быть личностью, уже не имеющая за себя никакого страха, ничего не может и сделать другого из своей личности, то есть никакого более употребления, как отдать ее всю всем, чтоб и другие все были точно такими же самоправными и счастливыми личностями. Это закон природы; к этому тянет нормально человека…»[1].

Так, с присущим ему максимализмом, пишет Достоевский о высшем проявлении свободной индивидуальности. Но давайте разберемся. Ведь мы начинали свое путешествие к Я. Причем здесь «отдача» человека вместе со своим Я «всем»? Ведь мы, как кажется, двигались в противоположном направлении, к Я, а не ко всем. Но Достоевский, думается, прав в чем-то самом главном. Это главное выразить нелегко. Напротив, легко упростить все дело, смазать его существо, сказав, например: вот вам «диалектика» личности и общества, части и целого и т.п. А можно сказать и погрубее: за что боролись (т.е. за Я), на то и напоролись (т.е. на общество). Стоило ли восходить к себе, чтобы придти в итоге к «передачи» себя обществу, из которого исторически и антропологически мы выходим к себе?

Разумеется, называя процедуры обретения человеком своего Я как хозяина своего внутреннего мира, своих решений и действий, мы предполагали, что человеческое Я – это не инопланетянин, не монада, изолированная от всего и вся. Но было бы неправильно рассматривать путь к себе лишь как способ вернуться к другим, миру природы и общества – как бы ни значимо это было для человека.

 Попробуем остаться, задержаться внутри себя, ведь выйти из себя мы всегда успеем.

Если мы вернемся к уровню самореализации, то оно уже намекает на требование какого-то свершения, совершения, дела, процесса, творчества. Вот, мне кажется, ключевое слово, помогающее удержаться в личности до самого вершинного момента ее самовозрастания и самосозидания. Именно творческая природа человека обеспечивает Я возможность безопасного для него совмещения, сопряжения себя с миром.

Таким образом наше Я начинает новую эпоху своего существования. Посредством имеющихся у него ресурсов: разума, свободы, органов чувств, своей плоти – оно выходи из себя во внешний мир. В этой точки нужно «напоследок», перед дорогой в мир сказать похвальное слово человеку за его внутреннюю работу по самовозрастанию и обогащению, привнесению в себя из себя того, что у личности не было вначале. Это важно подчеркнуть, так как только личностно зрелое, рефлективное и умудренное творчество позволяет выйти нашему Я в мир и не утонуть, не потеряться в нем, не потерять человеку самого себя.

Так понимая вопрос о человеке и творчестве, мы в сущности приходим к оправданию творчества, поскольку оно, с одной стороны, вершинная точка становления Я, с другой – начало эпохи творческого роста и развития зрелой личности в мире. Роста и развития  плодотворного как для личности, так и для мира.

Но нет ли здесь преувеличения роли личности в творчестве? Так ли уж зависит оно от степени выявленности и явленности Я себе и человеку? Легко возразить: огромное число творцов жили беззаветной, одержимой жизнью, забывая о себе и обо всем другом, кроме своего творчества. Да, замечу я, это так. Но я имею в виду человека, вступившего на путь восхождения к себе, а не всякого человека. В этой связи я могу сказать: творчество присуще каждому человеку, но проявляется далеко не всегда, тогда как зрелая, свободная и просвещенная личность с необходимостью сталкивается с потребностью в творчестве, если она хочет (а это так и есть) быть и длить себя в качестве зрелой личности. Личность с таким Я, говоря словами Достоевского, «ничего не может и сделать другого из своей личности, то есть никакого более употребления, как отдать ее всю всем, чтоб и другие все были точно такими же самоправными и счастливыми личностями».

Ошибка Достоевского здесь в том, что он считает это «законом природы», естественной тягой «нормального человека». Это, к сожалению (а быть может и к счастью), не так. Хотя бы потому, что таков прежде всего «закон человека», а не природы. И «законом» это становится лишь тогда, когда человек достигает определенного уровня интеллектуальной, психологической и житейской зрелости, когда он с большей или меньшей степенью осознанности находится в процессе совершенствования. Для всех других (средних, «нормальных») людей это скорее случай, а не «закон».

Таким образом, мы приходим к выводу, что в процессе становления человека и его бытия-в-мире как творческом взаимодействии Я и не-Я нет никаких разрывов. Здесь все связано и идет от одного к другому без зазоров и противоречий. И тем не менее Я обязано удерживать в поле своей внутренней и внешней жизни все то, о чем говорилось выше, при этом ни одна из процедур становления не снимаются последующей на пути к Я. Они всегда и всюду воспроизводятся вновь и вновь, не позволяя нам забыть себя. Это доведенное до умелой привычки дело составляет профилактику становления себя.

Такая же осмотрительности в заботе Я о себе требуется и в творчестве. Если творец забывает себя в процессе творчества, которому он посвятил свою жизнь, то такому человеку не позавидуешь. Не случайно многие из них были не только счастливы, но по большей части и несчастны в жизни в ее широком, богатом измерениями смысле. Элемент фанатизма и самозабвения – далеко не лучшая составляющая их судьбы. И разве большинство творцов не были рабами, ушибленными своим, вышедшим из управления талантом?

Так о каком же творчестве здесь идет речь? В первую очередь о творчестве человеком самого себя. И лишь во вторую – о таком творчестве, в котором личность не растворяется, но остается полноправным субъектом самой себя, хозяином, возвышающимся как над процессом творчества, так и над его результатом. Такое творчество можно назвать самотрансцендированием. Это такое раздвигание границ своего Я и своего существования, которое происходит в моих границах и одновременно за моими границами – в областях мира бытия, ничто и неизвестности. Это такое «забрасывание» себя в другое, результатом которого становится не только «прибыток» меня как меня, но и то новое, что остается «городу и миру».

Творческая природа человека говорит о том, что человек – существо трансцендирующее. Но он таков не только в актах творчества, но и во многих своих действиях – практически всегда во взаимодействии с внешним миром. Особенно ярко трансцендирующие способности человека проявляются в удовлетворении им своих потребностей. Здесь, правда, нужно отметить различия и сходства между трансцендированием Я и трансцендирующими актами удовлетворения потребностей. Сходство между трансцендирующим Я и трансцендирующими потребностями очевидно. Оно состоит в том, что здесь и Я, и потребности устремлены во вне, они стремятся преступить свои границы, выйти во вне. Но потребность сама по себе – не более чем проявление отдельного в человеке. Она действует не свободно, а жестко детерминированно и однозначно, ее цель – удовлетворение этой потребности. Трансцендирующие потребности тавтологичны по своей направленности, они обращены не просто во вне, а на одно и то же и потому не имеют творческого свободного характера.

В первом случае, когда речь идет о Я, мы имеем самотрансцендирование как акт разума и свободы, как единый порыв преодоления и достижения, как творческий порыв собственно человека, обладающего видением, осмыслением и контролем акта самотрансцендирования. Вместе с тем Я в определенном смысле – это личное достижение человека, тогда как потребности даны нам независимо от нас, они не предполагают исключения или отрицания, но вместе с тем их можно творчески регулировать и развивать.

Если становления Я – это наш внутренний долг и подвиг, то оно предполагает, что его нужно проявить, «свершить». А это требует внутреннего роста личности. Поэтому наше Я – некое благоприобретение внутреннего богатства. Но по большому счету оно – это стержень и свободно направленная энергия зрелой личности, способной на самодетерминацию и рефлексию, на обретение и творчество смысла, новизны. В таком самотрансцендировании творятся не только новые реальности, но и сам человек.

*     *     *

Таким образом, мы совершили восхождение к себе и убедились в одном: человек не только может, но и должен быть собой, ведь он рожден человеком, а не животным, камнем или богом.

Череда описанных выше психо-интеллектуальных процедур представлена здесь теоретически, как схема, тогда как в жизни процесс личностного роста, вызревания Я человека много сложнее и сопровождается разрывами, опережениями, возвратами, срывами и деформациями. Не исключено, что для гармонизации и интенсификации «возвращения к себе» человек может участвовать в соответствующих тренингах и разного рода уроках мастерства под руководством и при сопровождении специалистов. Такова прикладная сторона дела.

Выработать – на условии приоритета субъекта – гибкую сцепку между человеческим внутренним миром и его содержаниями – главная задача специальных практик, того, что обычно называют личностным ростом, что можно назвать условием обретения экзистенциальной устойчивости, внутренней гармонии, высокого уровня самодетерминации и жизнетворчества, эмпатии, толерантности, конкурентоспособности.

Но вернемся к обстоятельствам человека зрелого личностного переживания.

Когда мы достигли уровня самотрансцендирования, мы дошли до той границы, когда личность встречает мир и как бы возвращается в него. Но не спускается с вершины своего Я в этот мир другого, общества и природы. В идеале между человеком и иными реальностями должны были бы быть «звездные» отношения, т.е. высокие, сущностные, творческие и равноправные, «субстанциальные» коммуникации. Ведь мы с полным основанием можем допустить, что и человек, и общество, и бытие, и небытие, и неизвестность суть своего рода субстанции, первоначала той захватывающей плюральности, имя которой «Мир». Однако если от метафизических допущений вернуться к реальности человека, то мы должны будем отыскать в его фундаменте то, что имеет отношение к его коммуникативным способностям и потребностям.

Действительно, человек существо не только индивидуальное – личность, – но и социальное, и природное, естественное существо, совершающее коммуникативное действие. Наиболее ярко социальность в вершинных, творческих состояниях человека проявляется в его потребности плодотворной связи с другими. Это прежде всего потребность человека дать, разделить с другими то, что у него есть, что он получили или обнаружил, или создал, сотворил.[2] Всякое творчество обесценивается и обессмысливается, если творец наверняка знает, что его результаты никому не нужны, точнее нужны и интересны только ему или у него нет никаких возможностей поделиться плодами своего дела с другими.

Участие, коммуникация пронизывают все существо человека, беспрестанно подтверждая не столько его «встроенность» в природу и социум, сколько нередуцируемость к ним, так же как и партнерство, со-действие с ними. Это участие становится особенно естественным и желанным, если личность обретает высокое качество и ей есть с чем идти к людям и миру, и уже никоим образом «не стыдно на мир посмотреть и себя показать». Зрелый человек становится поистине свободным и благородным, ожидая не славы, не почета, а всего лишь отклика, признания. Эта личностная потребность необходима ему для «самоподтверждения» извне, как знак продуктивной самореализации, осуществляемой в акте самотрансцендирования, как «попадание бумеранга в цель». В этом смысле результаты творческого акта вторичны в той мере, в которой они «уходят» в другое (социум или в природу). Кроме того, с этой точки зрения для нашего Я очевидно первое правило ее коммуникации: Я (не человек, а именно его Я) не должно уходить в другое, опрокидываться в мир, растворяться или отдаваться ему. По большому счету, миру мое Я ни к чему. В лучшем случае ему нужна моя плоть или мозги (разум, чувства и др.), плоды моей деятельности, а с Я ему просто нечего делать. Точнее было бы сказать – от него ему одни хлопоты, поскольку суть Я – это не-мир и не все остальное мыслимое и немыслимое. Я – нерастворимо и не находимо ни в чем, кроме как в себе самом.

И наоборот: для человека его самое бесценное, образующее его начало – это Я. Я может быть только для человека, тогда как человек для всего, что угодно, поскольку он универсальный «кусочек» мира, «микрокосм», в котором мир не только отражается, как в капле воды, но и содержится в микро-виде. И только Я в этом микрокосме не принадлежит миру, но только самому себе, возвышаясь над идеями, сознанием, своим телом и всем остальным. Возвышаясь не в том смысле, что оно лучше, прекраснее и совершеннее, а в том, что именно оно конституирует, устанавливает в человеке статус личности, придает ему достоинство особенного, уникального самосознающего, самостоятельного существа.

Если уподобить наше Я центру тяжести, то тогда нужно всегда следить, чтобы этот центр тяжести не выходил за нашу «площадь опоры», чтобы он – а вслед за ним и человек – не зашатались и не свалились в не-Я.

Подчеркну еще раз, что речь не идет об эгоизме или эгоцентризме человека. Эгоцентризм нужен только нашему Я для поддержания своей самотождественности, но не человеку, существу, обладающему не только своим «центром тяжести», но и плотью, потребностями, многообразными качествами и возможностями. В том числе и способностями к взаимодействиям, трансцендированию и коммуникациям.

Все это означает, что восхождение к своему Я не является самоцелью человека, что оно необходимо лишь как мощная процедура субстанциирования человека, обретения оси, стержня своего существования. Он может считать себя личностью с тем большим основанием, чем тщательнее и серьезнее он относится к себе как существу, обладающему, выявившему в себе особый внутренний феномен – феноменен Я.